Санкт-Петербургское отделение АИС
региональное отделение
Ассоциации искусствоведов (АИС) 
190000, Санкт-Петербург,
Большая Морская ул.,38
тел.: 8-812-315-86-04
e-mail: terra-mobile13@mail.ru
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
 

Статистика
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
 
Людмила Митрохина  Из научного сборника «Петербургские искусствоведческие тетради» №7

К 100-летнему юбилею живописца Николая Ефимовича Тимкова

МОЙ ТИМКОВ

От соприкосновения чего-либо в пространстве, будь то земля, океан или космос, происходит чудо – расщепление энергетических или эмоциональных зарядов, слияние со встречными, рождение новой духовной жизни с непредсказуемыми поворотами и неожиданными вспышками пересекающихся линий. Так, соприкоснувшись легким временным касанием с жизнью живописца Николая Ефимовича Тимкова, я получила сильный эмоциональный заряд, отточивший моё восприятие природы, как неотделимой части человеческой души, и, впоследствии, даровавшей мне новую, одухотворённую творчеством, жизнь.
Работая исполнительным директором в небольшой страховой компании «Сабина», я убедила своих учредителей спонсировать персональные выставки маститых художников в течение 1993 года, за что им, по договорённости, художники или их вдовы дарили картины. Мне же были выставлены условия от учредителей – производить оплату аренды залов при наличии прибыли в компании. Обожая запах красок с детства, преклоняясь перед волшебством кисти и пера, мечтая в молодости быть как можно ближе к искусству, я со своей командой старалась раскручивать бизнес, поддерживая художников в трудные времена хаотичной экономической перестройки.
Первое знакомство с Николаем Тимковым произошло в его мастерской в доме, построенным специально для художников на Песочной набережной в Петербурге, куда меня по просьбе художника привезла искусствовед Лиана Андриашенко. Николай Ефимович был в то время в возрасте 81 года. Как сейчас, вижу в большом холодном коридоре маленького человека в ватнике, закутанного старым потрёпанным шарфом, в валенках, без головного убора, открывавшего замёрзшими руками дверь в мастерскую, которого я издали поначалу приняла за сторожа. Войдя в полутёмную ледяную мастерскую, я оторопела от огромного количества картин, совершенно разных размеров – от многометровых до небольших эскизов, аккуратно сложенных в определённом порядке, позволяющем подобраться к любой картине. Картины, как живые существа жались, будто от холода, друг к другу, вызывая ассоциацию склепа, а не мастерской. Большие полотна как атланты подпирали потолок, рядом стояли картины средних размеров, затем картины поменьше, а ближе к центру небольшие эскизы, в основном, на картоне. В полумраке светились фрагменты картин. В глаза бросались алые маки, зелёные луга, звенящая золотая осень, серебристые сугробы, похожие на космические облака, мелькали старые русские бревенчатые избы. Я заметила, что почти все работы были обрамлены собственноручно самим художником, с окрасом рамы соответствующей тональности. Эта ручная работа придавала картинам дополнительную теплоту и завершённость. Такого внушительного объёма творческого наследия, нетронутого, аккуратно сложенного, монолитного, спрессованного, как листы отрывного календаря, но уже прожитых дней, я не видела ни в одной мастерской.
В центре зала, рядом со мной, стоял Николай Ефимович Тимков. Согнутая фигурка снизу вверх взирала на гору полотен спокойно и задумчиво. Большие карие глаза были подёрнуты влагой. Художник внимал своим полотнам, вобравшим в себя его душу и жизнь. Всё выстраданное ложилось на картины, то радужными красками, то белыми грёзами, то серебристою печалью. Каждая крупица вдохновенно воспетой природы была частью его души и сердца. Всё простое было сказочно, всё обыденное – возвышенно.
Николай Ефимович долгим внимательным взором всматривался в моё лицо. Глаза его были проникновенно-добрыми. Когда он услышал моё имя Людмила, то, мне показалось, что-то встрепенулось в его душе. А мне он казался близким и родным, так как очень походил на моего деда Максима – чёрными подслеповатыми глазами, чертами лица, фигурой и одеждой. Большие глаза, слезившиеся от усталости и напряжения, смотрели в душу, вызывая чувство доверия и беззащитности. Художник обнял меня за плечи и с гордостью сказал, что ни одной картины он не продал за границу, что он гордится, что всё его творчество останется в России. Николай Тимков, глядя на полотна, мысленно подбирал картины для экспозиции в Большом зале Союза художников для своей, как оказалось, последней выставки в жизни.
Наступил день открытия персональной выставки Заслуженного художника России Николая Ефимовича Тимкова. Собираясь на выставку, я купила большой букет цветов в декоративно-художественном оформлении и отправилась в Союз художников. Войдя в Большой зал, я застыла от удивления и восторга, впервые увидев раскрытые полотна в светлом зале. Выставка была грандиозна по богатству палитры, по гармонии неземных оттенков северной природы, по гимну красок русской полосы, полифонии тонов и оттенков. Моё воображение потрясало гениальное видение живописца родной земли как будто сквозь космическую призму глазами планетарных богов или космонавтов. Живопись была музыкальная и жизнеутверждающая.
Сам творец стоял как-то сбоку, стеснённо и неуверенно. Николай Ефимович был одет в потёртый костюмчик, в мятой старомодной рубашке, в кирзовых армейских сапогах. Вокруг него столпилось немного народа, человек двадцать пять. В основном, небольшой круг знакомых художников и пришлых людей. Никого из руководства Союза художников на открытии выставки не было. Художники наверняка понимали силу таланта Тимкова, и, видя перед собой неухоженного и растерянного человека, старались, как могли поддержать его. И там, где стоял маститый мастер, втыкали под рамы гениальных полотен десятирублёвые бумажки на пропой души благодарного метра. Кровь хлынула мне в лицо. Великому художнику подавали милостыню, он принимал её естественно с, не менее, великой признательностью и благодарностью к сородичам по кисти. Было дико это видеть на фоне потрясающих душу картин. Хотелось, и надо было, поклониться ему по-русски до самой земли. Я, как все, подала ему, но незаметно, вместе с букетом. Передо мной стояла трепетная благодарная душа с огромными печальными прощальными глазами. Щемящее предчувствие скорой утраты разъедало сердце. Мой букет был единственным в этот день и самым важным в моей жизни. Позже приехало городское телевидение, которое сделало небольшой репортаж с выставки и вечером по «Телекурьеру» мелькнули короткие кадры, показавшие художника в кирзовых сапогах на фоне его картин.
И всё же прозвучало звонкое, живое темпераментное и восторженное слово искусствоведа Абрама Раскина, который говорил так, будто перед ним был переполненный зал, с полной отдачей эмоциональных сил, с высокой оценкой творчества Тимкова. Голос его пел, глаза сверкали, образная речь покоряла и притягивала. Художники зачарованно слушали своего «соловья». Николай Ефимович стоял с букетом в руках, счастливый, как ребёнок, полный надежд и творческих замыслов. Выставка вдохнула в него жизнь. Признание собратьев по искусству было по сердцу. Здесь, на выставке Николая Тимкова, я впервые встретилась и познакомилась с искусствоведом Абрамом Григорьевичем Раскиным, который сыграл в моей жизни исключительную роль, став моим другом и творческим постулатом.
После этой выставки, пережив сильный эмоциональный стресс, Николай Ефимович заболел, слёг и больше не вставал с постели. На мои просьбы прийти к художнику домой и помочь чем можно, было отвечено категорическим отказом. Только один раз удалось передать немного денег на лекарства. Я знала, что у Николая Ефимовича был сын, правда очень далёкий от искусства, жена, которая также чувствовала себя плохо. Прекрасный живописец угасал на глазах и до своего последнего часа, как мне потом передали, он говорил о творческих планах на будущее. 12 августа 1993 года Николай Ефимович Тимков ушёл из жизни незаметно для общества, без объявлений, газетных сообщений и гражданской понихиды. Вскоре скончалась и его жена.
В дар от Николая Ефимовича Тимкова мне привезли живописное полотно «Зимой в Торжке», в котором, как выяснилось позже, жила и творила его любимая ученица и друг Людмила, которая не получая длительное время писем от Тимкова, обеспокоенная приехала через год в Санкт-Петербург в Союз художников. Никто из встреченных ею в Союзе художников не знал о смерти Тимкова, только в отделе кадров ей сказали о кончине мастера.
С уходом из жизни великого мастера русского пейзажа Николая Тимкова началась новая, непредсказуемая судьба его полотен, его живой души, запечатлённой на холстах, растерзанной, разорванной на части, разлетевшейся по белу свету по чьей-то чужой воле, по мановению магической чёрной палочки трагических обстоятельств, стершей с лица земли последнее желание мастера – оставить своё творчество России.

СУДЬБА ПОЛОТЕН

Любое талантливое творение человеческой души, воплощённое в книге, холсте, бумаге, литье, архитектуре, скульптуре, музыке – во всех возможных творческих проявлениях, обретают после физической кончины его творцов свою судьбу, свой звёздный или тернистый путь к бессмертию сквозь времена и эпохи. Как сказал искусствовед Абрам Раскин – «Завершение телесного бытия для художника такого масштаба, как Тимков, означает начало творческого бессмертия».
Тихо ушёл из жизни мастер, и также тихо и незаметно уплыло его основное творческое наследие за моря и океаны в далёкую Америку. Оставшись один, сын Тимкова, рабочий-токарь, растерявшись перед грандиозным наследием, обласканный заинтересованными людьми, дал им генеральную доверенность на совершение всех действий по творческому наследию отца. Искусствоведа Абрама Григорьевича Раскина попросили написать посмертную монографию творчества Тимкова, с целью издания в Америке солидного альбома – монографии, с цветными иллюстрациями картин живописца. Абрам Григорьевич с большим энтузиазмом взялся за монографию и написал её в сжатые сроки. Я, понимая, что картины распродаются, попросила продать мне любые произведения живописца за имеющиеся у меня средства. Таким образом, в дополнение к подаренному мне Тимковым полотну «Зимой в Торжке» с авторской подписью художника, у меня появился холст «Одинокое дерево» (без подписи), этюды на картоне: «Академическая дача», «Осенний солнечный день», «Удомля», «Осень» и подписанный автором «Пейзаж» (Зима на Ладоге).
Ни я, ни Абрам Раскин не были в курсе дел по изданию монографии, но с нетерпением ожидали его выхода в свет. В 1998 году монография вышла в свет за границей под названием «Николай Ефимович Тимков. Сезоны мастера русского импрессионизма». Увы, в большом перечне фамилий авторов и участников издания монографии о Тимкове фамилия Раскина не упоминалась. Текст напечатан только на английском языке. По моему совету, чтобы труд его не пропал для истории искусства, Абрам Григорьевич напечатал свою статью «Живописец Николай Тимков» в 3-ем выпуске «Петербургских искусствоведческих тетрадей» 2001 года.
История жизни картин Николая Тимкова после выхода в свет монографии в Америке активизировалась во времени и пространстве. С космической скоростью картины стали уходить в Америку, которая была покорена живописью Тимкова. Слава о художнике возрастала, интерес к его творчеству с годами не пропадал, а более того, из Америки стали приезжать «охотники» за полотнами живописца, выискивая последнее, что оставалось в частных русских коллекциях.
Я часто задумываюсь над тем, как талантливые люди, наделённые высшим даром творчества, живущие и дышащие воздухом искусства или науки, ловящие каждое мгновение жизни для духовного общения с миром, пребывающие в непрестанных поисках гармонии души со Вселенной, забывают о бренности и краткости своей земной жизни, не умея беречь своё здоровье, и, в результате, зачастую, внезапно покидают земной мир, не распорядившись своевременно по своему желанию и усмотрению своим творческим или научным наследием.
Как важно сделать это вовремя, предвидя грядущие события, видя своё окружение, ощущая подводные камни, помогая себе и своим близким в правильном решении дел всей своей жизни. Художники слова, кисти и пера остаются, в основном, в мирских делах большими детьми и фантазёрами. Горько осознавать, что это колоссальное творческое наследие, воспевавшее русскую землю, изначально предназначенное для русской души, русских музеев и выставочных залов, являвшееся национальным достоянием по своему художественному уровню, лишь частично попало в русские музеи, в частные русские коллекции, а, в основном, растворилось на чужеродной латино-американской земле, как диковинная русская душа, непонятно проявившаяся живописным гением в стране ГУЛАГа, нищеты и беззакония.
Преступно, что Союз художников России, государственные музеи и чиновники, в чьих руках находится власть, сохранность и будущность культурного наследия России, не занимаются творческим сохранением русского искусства методично и упорядоченно, чем допускают проворных алчных людишек до настоящего золотого фонда страны.

ДОМАШНЯЯ КОЛЛЕКЦИЯ

Итак, я обладала прекрасной живописной коллекцией семи картин Николая Ефимовича Тимкова. Центральное место в ней занимало полотно «Зимой в Торжке» (1979-82гг, Х.М. 65х85), так как оно, на мой взгляд, было связано с периодом зрелости мастерства художника, с его личными воспоминаниями, глубинным проникновением в русский зимний пейзаж древнего города, эмоциональной трепетностью перед небесным снегом, преображающим улицы, дома, голые деревья в нечто сказочное, прикрытое ажурным белым покрывалом. Тончайшая пелена наступающих умиротворённых вечерних сумерек успокаивает, ощущается размеренный ритм жизни. Редкие пятна фигур придают живость и динамику улочкам с исхоженными хрустящими снежными тропинками. На холсте нет ни одного застывшего места, всё дышит, живёт, вибрирует сквозь прозрачный морозный воздух, играя многоцветовой гаммой иссиня-розового, воздушно-облачного снега. Ракурс городского пейзажа выбран точным художественным глазом. Композиция картины совершенна по предметному расположению и удаляющейся к горизонту перспективе, в которой растворяются деревянные домики под зимним кружевом деревьев, а деревья сливаются с заснеженным небом. Многоплановость создаёт ощущение объёмности городского ландшафта и бескрайности пейзажа. Однажды я решила заснять картину «Зимой в Торжке» по фрагментам. Сняла отдельно левый план, затем правый и потом центральную часть. Результат был потрясающим – на снимках получились три законченные по композиции и сюжету работы. Художник обладал абсолютным «слухом» сбалансированности и гармонии цветовой тональности, конструктивного решения пейзажа, заставлял работать каждый квадратный сантиметр живописного полотна самостоятельно и одновременно быть частью единого образа, не нарушая его монолитности.

Снег лёг воздушным покрывалом,
Очаровательной мечтой
На древний город русской славы,
На сердце, бередя покой.
Плетенье веток индевелых,
Дорога к млечному пути
И скаты крыш, косынок белых –
Миг жизни, вечность для души.

Второе полотно, потрясающее по смысловому подтексту, по художественному отражению слитности настроения природы и человеческой души – «Одинокое дерево» (1970. Х.М. 80х70). На полотне изображена ранняя долгожданная весна. Земля уже подёрнута зелёным цветом первых трав, леса покрылись свежестью молодой листвы, небо растревожено сиреневато-розовыми полупрозрачными облаками, за которыми прорывается к земле голубое небесное свечение. На первом плане, чуть справа от центра, стоит одинокое засыхающее дерево с разбросанными извилистыми сухими ветвями на фоне теплеющего неба. За ним виднеются несколько стареньких деревенских покосившихся изб, расположенных на пространстве открытого зелёного луга, с развевающимся на верёвках цветным бельём. За изогнутой границей луга, ассоциирующейся с окружностью земли, виднеется узкая полоса леса, над которым половину холста занимает небо. Сухое старое дерево протягивает к небу извилистые щупальцы ветвей с надеждой на чудодейственное воскрешение. Угасание жизни на фоне буйного возрождения природы вызывает чувство печали, невозвратности и грусти. Одиночество особо остро ощущается в быстротечном движении жизни, когда ты не являешься частью этого буйного потока. Закономерность кратковременности круговорота земного бытия одинакова для всей фауны и флоры. Бессмертной может быть только душа, воплощённая в художественных творениях.
Пейзаж кажется родным и близким, воспоминания детства кружатся вокруг колодца, по бархатному изумрудному лугу, за деревянными перекошенными заборчиками, за которыми в сараях ещё спят важные гуси, пугливые козочки и добрые коровы. Смотря на полотно «Одинокое дерево», я вспоминаю деревянный дом бабушки и дедушки на 28-м километре под Владивостоком, со всей живностью, колючими кустами крыжовника и большим таинственным садом, обнимающим дом.

Под ностальгическим туманом
Смотря на утренний рассвет
Я вижу детство за бурьяном
И первых грёз невинный свет,
Огромный луг, лесные дали,
Изменчивые небеса
И древо будущих печалей –
Без кроны, влаги и огня.

Русская снежная морозная зима не может оставить душу художника равнодушной. Белый свет снега у Тимкова расщепляется на множество цветовых оттенков. Снег во всех картинах разный, неожиданный, убедительно-достоверный и образный. В отличие от картины «Зимой в Торжке», в полотне «Пейзаж» (Зима на Ладоге.1963.К.М.74х52) снег напряжённый, ледяной, зеркально-скользящий, глубокий и строгий. Интересна, на мой взгляд, композиция картины. Почти всё полотно занимают высокие снега. В центре из-под снежных заносов возвышаются несколько старых бревенчатых сараев, виднеется низкая неровная околица вокруг серовато-голубоватого дома. За домами виднеется полоса заснеженного луга до красной каменной городской стены с высотными вековыми бойницами, с широкими воротами, за которыми виднеется старинный город Старая Ладога, с разноцветными кирпичными домами. Город выписан узкой горизонтальной полосой с небольшой кромкой голубоватого неба. Пейзаж прекрасно передаёт солнечный морозный день, вибрацию прозрачного воздуха, русскую старину и лиричный настрой художника.
Николай Ефимович, судя по картинам, любил любые времена года, находил в них чудодейственные природные краски, искал свой колорит и гармонию цветов, фильтровал виденное через своё художественное сито, одухотворённо запечатлевая на холстах живописную мозаику сезонов. Иногда он писал один и тот же пейзаж с одного и того же ракурса, но в разные времена года. Я это поняла, когда увидела свой летний пейзаж «Академическая дача» (1968. К.М. 50х70) в американском каталоге, но только в зимнее время. Или просто менял ракурс уже запечатлённого пейзажа, находя при этом новые оттенки и звучание, что также подтверждает его картина в каталоге с видом академической дачи, но с другой зрительной стороны. Художник, как учёный, изучал природный объект, углубляясь в его суть, поражая своим видением прекрасного в обыкновенном. «Академическая дача» – это гимн звенящему лету, воспевание укромных русских уголков из бескрайних зелёных лугов, простых рубленых домиков, со скупыми садами, большими огородами, берёзами, елями и с волнующим предгрозовым небом.
Трудно оставаться равнодушным к осени, напоённой золотой грустью и божественным увяданием. Я думаю, что ни один из пережитых Тимковым сезонов осени не остался им не запечатлённым. В осени есть всё, что бушует в человеческой душе – радость воспевания жизни, тоска по отшумевшему, надежда и невозвратность, буйство природного темперамента, тревожные предчувствия, светлая печаль и седая мудрость.
Если бы я была магом, то создала бы планету, на которой был бы один сезон года – золотая осень. Ведь создала же природа уголки на земном шаре, где царствует один летний период, с тёплым морем, неулетающими птицами, богатой зелёной растительностью и чудным воздухом, напоённым негой и пронизанным лучами солнца.
Теме осени были посвящены последние три картины из моей коллекции: «Осенний солнечный день» (1967. К.М. 50,5х70), «Удомля» (1966. К.М. 49,5х70) и «Осень» (1967. К.М. 52х75). Все три картины разнообразны по колориту, отличаются по живописной манере написания и эмоциональному состоянию природы и человеческой души, хотя написаны в один период жизни мастера.
В «Осеннем солнечном дне» – звенящая радостная осень, с синей трепетной рекой на переднем плане, с русскими холмистыми зелёными горками и пригорками за рекой, усыпанными золотой россыпью царственных лесов, за которыми уже виднеется голубое небо с частыми рваными белыми облаками, летящими по небу и отражающимися светлыми бликами в реке. Сколько пластичности и в мягких изгибах русла реки, гармонирующей с ландшафтом умеренных возвышений пригорков и изящной линией горизонта. Такое ощущение, что вся жизнь наша – это полноводная река, текущая по божественным золотым берегам уходящего времени. Очертания рельефов реки, местности, горизонта, созданной самой природой и подчёркнутой кистью художника, создаёт ощущение мелодичности звучания бессмертной красоты природы, возвеличивая человеческую душу, способную это ощутить.
В «Удомле» центральное место в картине занимают внезапно подёрнутые золотом берёзы на фоне ещё тёмной зелени лесов. Полотно как бы разделено на половину плавной изогнутой линией на светло-зелёный луг на переднем плане и лесной массив – на втором, с лазурным безоблачным небом над ним. К осенним берёзам нас уводит извилистая деревенская песчаная дорога, на которой легкими мазками изображены две движущиеся фигурки. В воздухе с волнующей тревогой и ожиданием перемен чувствуются колебания порывов ветра, предчувствие далёких холодов и дождей.
В картине «Осень» также покоряют плавные изгибы ландшафта, многоплановость перспективы, какое-то движение и сосредоточивание напряжения в одной точке на холсте, за счёт борозд на осенней пашне, уводящих взгляд за пригорок. На первом плане зеленовато-песчаная вспаханность поля, занимающая чуть более половины холста. За живописным изгибом пашни разбросанный осенний лесной массив, написанный смелыми простыми мазками и тональными пятнами. За лесами взгляд притягивает небольшой кусочек водного пространства, цвета неба. Это озеро или река, за которой вдоль горизонта идут темнеющие леса, подёрнутые осенней желтизной. Особо хочу отметить у Тимкова волшебство изображения неба. Небо у художника всегда живое, прозрачное, преображающееся от состояния света в помещении. Засыпая или просыпаясь, я в первую очередь смотрела на тимковские пейзажи, которые висели у меня перед глазами. И я обнаружила одну закономерность, что небо на всех полотнах будто написано волшебными красками – оно светилось разными оттенками при разном освещении. При раннем рассвете – оно прорезывало серую пелену и лучезарно играло на полотнах, сюжет которых ещё не был зрительно воспринимаем, из-за отсутствия света. В поздних вечерних сумерках происходило нечто необычайное – небо играло в полумраке, не растворяясь в темноте, будто фосфорическое. В пейзажах других живописцев, которые у меня висели на стенах, такого эффекта я не наблюдала. Тимковские пейзажи, как живые существа, реагировали на человеческую теплоту, на ауру окружающего их мира, дыша, преображаясь и растворяясь в пространстве природного бессмертия и духовного полёта.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Жизнь беспощадна, но мудра. Любимые полотна гениального живописца Николая Тимкова за смешную цену ушли со стен моего дома в другое художественное обиталище, в более респектабельный дом, где, может быть, их сдержанную русскую красоту обрамили в дорогой пышный багет, который им вовсе не к лицу, как крестьянке шляпка с вуалью или, как ситцевый платочек для аристократки. Даже скромные рамы, выполненные мастером своими руками, были для меня необычайной ценностью, продолжением и завершением сюжета. Всё составляло тепло его души, грело сердце, как уходящая, щемящая, грустная, забытая Россия его холстов, родных по духу и по крови. Каждый день, просыпаясь, я смотрю на свои стены с ностальгией об ушедшем дивном сне, который медленно растворяется волшебными тимковскими полотнами в предрассветном тумане. Их нет со мной, но не отнять их у моей души, ставшей частью их трудной судьбы и причиной моих духовных виражей, приведших меня на новую ипостась творческого бытия.
Форма входа
 

Поиск
 

Календарь
«  Январь 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031
 

Архив записей
 

  Ссылки
 

Copyright MyCorp © 2018